[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

— Нет угла, шеф, — констатировала она. Голос Киры был сухой, напряжённый, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Канистра за гусеничной тележкой. Металл там толщиной в палец. Уйдёт в рикошет.

Я посмотрел в монокуляр. Она была права. Канистра стояла в сплетении шлангов по ту сторону массивного стального катка, который перекрывал линию огня, как щит. Пуля на излёте, после полукилометра полёта, могла пробить тонкую сталь, но каток гусеницы был другой историей. Литая сталь, сантиметра три, закалённая для работы на скальных грунтах.

Пуля уйдёт рикошетом в камень каньона, и единственным результатом будет разозлённое эхо, три ещё более разъярённых карнотавра и мёртвый Джин.

Мне нужно было переместить канистру. Хотя бы на полметра. Вытащить из-за катка на линию прямой видимости, в просвет между первым и вторым катком гусеницы.

А сделать это мог только один человек. Тот, который лежал в полукилометре от меня, под днищем ржавого экскаватора, а девять тонн зубастого мяса пытались добраться до него через сталь.

В монокуляр я видел, как карнотавры сорвались.

Мгновенный переход от шага к галопу, от рычания к атаке. Три тонны мышц и костей на двуногих лапах разогнались с места до скорости, от которой в горле встал ком. Пятьдесят километров в час, на мой взгляд.

Джин не побежал. Ибо побежать по прямой значило подписать себе приговор. Карнотавр на открытом пространстве догонял лёгкий аватар за четыре секунды.

Сингапурец сделал единственное правильное: нырнул вниз. Его тело сложилось пополам, как складной нож, и Джин юркнул под ржавое днище экскаватора, протиснувшись между стальной балкой рамы и каменистым грунтом, в лабиринт гнилых гидравлических шлангов, катков и перекладин.

Первый карнотавр влетел в то место, где секунду назад стоял Джин. Трёхтонная туша врезалась в борт экскаватора. Ржавый металл загудел, как колокол, и звук прокатился по каньону гулким эхом, от которого с каменных стен посыпалась мелкая щебёнка.

Хищник отшатнулся. Мотнул рогатой головой. Слишком большой, чтобы пролезть в щель, в которую скользнул шестидесятикилограммовый «Сяо-Мяо». Слишком злой, чтобы отступить.

Доминант, крупный самец со шрамами, пошёл другим путём. Он разогнался на коротких пяти метрах и ударил лбом в борт соседнего самосвала. Костяные наросты над глазами, массивные, тупые, предназначенные именно для таких ударов, врезались в ржавую сталь с грохотом, от которого Кира рядом со мной дёрнулась.

Борт самосвала прогнулся внутрь. Металл толщиной в палец, проеденный ржавчиной до кружевного состояния, скрежетнул, смялся, и в обшивке появилась вмятина глубиной в полметра.

Рыжая пыль взвилась облаком. Доминант отступил на два шага, мотнул головой, стряхивая с рогов ржавые чешуйки, и ударил снова.

БАММ!

Борт вогнулся ещё глубже. Заклёпки полетели, как пули, звеня о камни. Ещё один удар, и самосвал поедет с места, сминая пространство, в котором прятался Джин.

Третий карнотавр зашёл с другого фланга. Этот был умнее. Или голоднее, что для хищника одно и то же.

Он опустил массивную вытянутую морду к земле и начал рыть. Когти, длинные, загнутые, рассчитанные на захват добычи, вгрызались в каменистый грунт под днищем экскаватора, выворачивая комья глины, рвя ржавые лианы и тонкие трубки, которые ещё связывали мёртвую машину с землёй.

Потом он просунул голову в щель.

Узкая, вытянутая морда карнотавра, созданная эволюцией для того, чтобы дотягиваться до добычи в узких местах, пролезла под днище экскаватора на полметра.

Челюсти раскрылись. Два ряда зубов, бритвенно-острых, загнутых внутрь, лязгнули в тридцати сантиметрах от ботинка Джина, и горячее тухлое дыхание хищника обдало его ноги волной гнили, от которой моего подопечного наверняка скрутило, хотя в монокуляр я этого не видел.

Джин лежал вдавленный в лужу антифриза. Над ним скрипел и стонал сминаемый доминантом металл. Сверху сыпалась ржавая крошка и хлопья сухой краски, которые оседали на его лице бурой маской. Снизу рыл третий хищник, и каждый удар его когтей по грунту отдавался вибрацией, которую Джин точно чувствовал всем телом.

Капкан. Стальной сверху, зубастый снизу и по бокам. Я видел, как трещины в ржавом борту самосвала расширяются с каждым ударом доминанта, и прикидывал: ещё три-четыре тарана, и борт проломится. Или гусеница экскаватора сдвинется с места под весом трёхтонной туши, наваливающейся сбоку. Любой из вариантов заканчивался одинаково.

Я перекатился на бок. Нащупал на поясе тактическую рацию. Не ту корпоративную дрянь с дальним радиусом, которую глушила аномалия. Короткую, проводную, внутреннюю тактическую линию, которая работала на другой частоте и на малых расстояниях пробивала даже магнитные породы. Надеялся, что пробивала.

— Джин! Слышишь? — проговорил я.

Треск. Статика. Потом ответил тихий, сдавленный, с фоновым лязгом зубов и скрежетом металла голос.

— Слышу, Кучер.

— Кира не видит бомбу. Канистра за катком. Выпни её на линию огня. На метр вправо, между первым и вторым катком гусеницы. Там просвет.

Пауза. Полсекунды, за которые Джин, лёжа в грязи, высчитывал расстояние, траекторию и тот факт, что для удара ногой по канистре ему нужно высунуть ступню из-под защиты стальной балки, прямо в зону, где щёлкали челюсти.

— Принял, — на удивление спокойно сказал он.

В монокуляр я видел, как Джин сместился. Чуть-чуть, на несколько сантиметров влево, подтягивая тело локтями, чтобы правая нога оказалась напротив канистры. Белый пластик с красным диодом стоял в полуметре от его ботинка, по ту сторону стальной перекладины, которая до сих пор защищала его от зубов.

Третий карнотавр сделал очередной рывок. Морда влетела под днище, челюсти лязгнули, вырвав кусок резинового шланга, и хищник мотнул головой, выплёвывая гнилую резину. Отдёрнулся для нового броска.

Полсекунды паузы. Динозавры поймали ритм. Бросок, лязг, отдёргивание, пауза. Бросок, лязг, отдёргивание, пауза.

Хищник отдёрнул голову.

И Джин ударил.

Нога выстрелила из-под балки, как поршень. Ботинок «Сяо-Мяо» врезался в ребристый пластик канистры, и смесь взрывчатки, болтов и биологического маяка поехали по мокрой глине с влажным, чавкающим звуком.

Канистра проскользила полметра вправо, оставляя в грязи широкую борозду, качнулась на неровности грунта, на секунду встала на ребро, и я перестал дышать, потому что если бы она опрокинулась горловиной вниз, антенна детонатора сломалась бы, и всё, весь план, вся операция, жизнь Джина…

Но канистра упала плашмя, правильной стороной вверх, и замерла точно в просвете между первым и вторым катком гусеницы.

Красный диод мигнул, отразившись в луже антифриза. Сигнал жив. Бомба на месте. Мишень открыта.

Карнотавр бросился. Морда влетела под днище, и на этот раз челюсти нашли цель. Зубы сомкнулись на штанине Джина, хитиновые лезвия прошли сквозь синтетическую ткань, как сквозь бумагу, и рванули.

Кусок комбинезона вместе с лоскутом подкладки оторвался с треском. Нога уже была убрана, подтянута под балку, и зубы щёлкнули на пустом месте, перемалывая ткань с хрустом, от которого у меня сжался желудок.

— Канистра на месте! — голос Джина раздался в рации. Чуть быстрее, чем раньше. Адреналин проел даже его выдержку. — Бейте, Кучер. Я под балкой. Терпимо!

«Терпимо» у человека, который только что чуть не лишился ноги, означало «делай что должен, я справлюсь». Перевод с языка профессионалов, который не нуждался в словаре.

— Кира, — обратился я.

Одно слово. Она поняла.

Снайперская винтовка сместилась. Тихий скрежет ствола по камню, как карандаш по бумаге. Тело Киры стало неподвижным, абсолютно, полностью, как становится неподвижным камень, на котором она лежала.

Дыхание замедлилось. Я видел, как её грудная клетка перестала подниматься, как замирает маятник перед тем, как качнуться обратно.

В оптике прицела, в полукилометре от дульного среза, между двумя ржавыми катками гусеницы экскаватора, лежала белая пластиковая канистра с мигающим красным диодом. Двадцать сантиметров в поперечнике. Мишень размером с арбуз на дистанции пятьсот метров, частично закрытая переплетением гнилых шлангов и стальных перекладин, за которыми лежал живой человек. Промах влево означал рикошет от катка.